Бездомность...

На перроне вокзала города N

Мой бумажный стакан проявил бездонность.

У одной из обшарпанных серых стен

Я пью кофе с дождём и моя бездомность

Обретает черты, умещаясь в сумку,

Вторя звуку колёс, зажигалкой щёлкнув,

Льётся ржавой водой, высекая лунку

У вокзального входа, где ждёт, умолкнув,

Своей звёздной секунды противный голос

Неизвестной гражданки, приговорённой

Объявлять в микрофон, что пришёл мой поезд

Шумно-пыльно-расшатанно-в-дрызг-зелёный,

Или синий... что, в общем, не столь уж важно.

Лампы гаснут к полуночи, оставляя

Сквозняки до утра завывать протяжно

О сквознячьем своём бытии стеная.

Но дорога домой, как и все дороги,

Стала способом времяпрепровожденья,

Дом — не место, в которое рвутся ноги,

И, увы, не исход моего движенья.

И бездомность — не улица с подзаборьем,

Не остутствие крыши, тепла, ночлега,

А талант быть всегда и везде изгоем,

Одиночкой, нырнувшей за борт ковчега.

Стало тошно сжимать ледяные руки

Избалованных жаром чужих каминов,

Подыхающих от беспричинной скуки,

И бездомность ведёт, словно ветер в спину

Не искать по планете своих, бессонных,

От которых и смысл, как свет, исходит,

А скитаться и петь в лабиринтах тёмных

Настоящего, зная, что всё проходит...

[Аdlibitɔm]

Наконец-то мы с Ксюшкой сделали общую фотографию =). Фортепиано и вокал, пожалуй, самое незамысловатое, что можно придумать.

Нервные

Мы сидели в тесной комнатке, оклееной нотами вместо обоев, и пятый час издевались над джазовыми стандартами. Оксана в который раз побежала на кухню готовить чай из-за моей привычки петь и пить чуть ли не одновременно. Когда она вернулась, я уже успела изучить все предметы в её комнате, лежавшие в поле моего зрения, после чего у нас состоялся разговор, который странным образом сделал нас близкими друзьями за невероятно короткий промежуток времени:


Оксана: "Ну, отрепетируем мы... И что? Меня больше беспокоит то, что мне нечего надеть. Если одежда будет неудобной, или я буду чувствовать себя неуютно, мне обязательно захочется очень сильно напиться, или накуриться. Как-то надела короткую юбку, и почти дошла до остановки, а потом развернулась и побежала домой, потому что страшно. Больше не ношу ничего короткого, напрягает меня всё это... нервирует."

Я: "Да ладно тебе, подберем что-нибудь. В крайнем случае, мой шкаф перекопаем. Надень то платье, в котором ты собираешься играть... Меня, кстати, тоже кое-что нервирует. Не люблю, когда дверь открыта настежь. Кажется, что кто-нибудь вот-вот зайдет, и это обязательно будет кто-нибудь неуместный, подслушавший весь разговор до этого."

Оксана: "Смотри, ужасно сидит! Сдавливает руки, и порезы видно. Знала бы в свои 15 лет, что шрамы останутся, депрессировала бы как-нибудь помягче. Не могу в этом платье... Напря... Ой, прости, ты так смотришь на дверь, я забыла закрыть. Всё. Теперь лучше, правда?"

Я: "Да, намного. Ты знаешь, мне даже нравятся твои шрамы. У меня тоже есть. Не такие, правда, но по истории на каждый будет..."

Без тебя...

Извини, в этот раз не получится в двух словах,

И, пока ты дымишь на очередном вокзале

В предрассветном снегу, всё, что мы недорассказали,

Как осколки снарядов лежит в наших головах.

Так ведь проще – бежать со всех ног, когда гаснет свет,

И слова переходят в пульс, растворяя кожу.

Наши шрамы зеркально расставлены, отчего же

Прятать их каждый раз, как в раздолбанный шкаф скелет.

Поезда обостряют желанье упасть на дно

И корнями врасти в асфальт на одной из станций.

И, когда-нибудь, ты решишься сойти, остаться,

И отчаянно хочется, всё-таки, чтоб со мной.

Говорят, это глупость – запойно чего-то ждать,

Настоящее – глина, всецело у нас в ладонях…

Ты киваешь мне, словно Цезарь на том балконе,

Под которым толпа, по идее, должна внимать.

То, к чему невозможно привыкнуть – терять людей,

И особенно, если ставят один диагноз

На двоих, перечеркивая одним махом разность

Между вашими сверхвагонами сверхидей.

Мне приятно до странности думать, что все мы – прах,

Или кучка случайно упавших с небес  туристов.

Если кто-нибудь будет отстреливать идеалистов,

Мы с тобой, мой хороший, в их первых стоим рядах.

И, пока ты еще не допил «ритуальный» чай

Со звенящей в стакане ложкой под левым глазом,

Я тебя отпущу… Только мы, как лиана с вязом:

Без тебя не расту, лишь стелюсь, чем ни поливай.

Лифт...

Ты нажимаешь на кнопку лифта

И мы поднимаемся вверх

Сквозь этажи, чьи-то стоны и всхлипы,

Крик, причитания, смех.

И кинолентой мелькают в проеме

Кадры чужих картин,

Лиц, не живущих ни в этом доме,

Ни даже в соседнем с ним.

Ты улыбаешься, лифт на тросах,

Верно, — твоя душа.

Столько ответов, и нет вопросов,

Дай только сделать шаг,

Выйти на крышу, в ночную темень…

Всё это сонный бред.

Прошлое — в этой бетонной системе.

А здесь только мы и свет

Тысячи звезд, отраженных в зеркальных

Льдах на сто миль вокруг.

Мы просыпаемся в разных спальнях,

Не разнимая рук…

Взгляд...

Я не помню когда мои ноги касались земли…

Тяжкий крест — так мечтать, чтобы дном твоим было небо,

А реальность текла, словно плавленый сюр Дали,

К океанам, которых едва ли касался невод.

Не сходи с моего корабля, я сломала трап…

Мы не будем крутить штурвал, и забросим вёсла.

Ты ведь тоже не думал, что став бесконечно взрослым,

Ты завоешь как волк, заглушая китовый храп…

Призрак счастья, как оказалось — всего лишь взгляд…

Не плоды от трудов, не бессонные эти ночи,

А способность смотреть ни вперед, ни, с тоской, назад,

А друг другу в глаза, после всех этих многоточий…

997 км.

Не докричаться сквозь шум и трафик,

Сырость такая — что пьёшь, что дышишь,

Скажешь два слова, и сам не слышишь,

Словно шуршит под ногами гравий.

Что до вещей и бумажных строчек,

Мы промахнулись на четверть века.

Всё, что останется от человека

В будущем — можно вместить в платочек.

Мир, перегруженный проводами,

Географических плод трагедий.

Да, мы не знаем своих соседей,

Как и границ между городами.

Но, через тысячу километров

Через дома, автострады, горы,

Реки, леса, и бетон заборов,

И через сотни пустых проспектов,

Через сомнения, сны и слухи,

Градусы, и сигаретный пепел,

Ты остаешься всё так же светел,

Я не скажу… Но напишут руки.

Я обнимаю тебя, мой милый,

Вместе с рассветом у монитора,

Пьяного, сонного, с тусклым взором,

С невероятной, до боли, силой…

10 оттенков финала

Существует бесчиссленное множество способов озвучить, что чему-либо пришел конец. Но для каждого случая есть свое, наиболее подходящее слово или фраза. Могу предложить вам несколько вариантов того, что можно сказать на финише:

Тушите свет —эта фраза лучше всего вписывается в ситуацию, когда не оправдались не только твои надежды, а «накрылись медным тазом» чаяния целой группы людей. Что же такого должно случиться, чтобы коллективная мечта пошла ко дну? Да что-угодно: не того президента выбрали; зарплату или стипендию, которую обещали дать сегодня, решили выплатить через N-ное количество времени; преподаватель или начальник, который так опаздывал, что его уже не ждали, появился на пороге, или родители вернулись домой в самом разгаре вашей вечеринки. Как вариант, вместо «тушите свет», можно говорить «гасите свечи»  или «сушите весла (хотя, нет, весла – это уже перебор).

Finita la comedia —фраза, которую чаще всего говорят, когда разрешается какая-нибудь глупая или абсурдная ситуация. При этом, та самая комедия, которая финита, не обязательно должна быть смешной. Вот вам пример, на днях одна моя подруга написала мне смс-ку следующего содержания: «…Всё. Финита ля комедия. Я разбила унитаз… утюгом… случайно». По-видимому, произошло что-то действительно из ряда вон выходящее, если человек вообще приблизился к унитазу с утюгом в руках. Это и в самом деле  тянет на комедию. Как видите, фраза действительно подходит для окончания идиотских историй.

Дело табак — эта фраза произносится приглушенным голосом, чтобы добавить драматизма, поскольку она, чаще всего, является финалом какой-нибудь печальной любовной истории, после которой главный герой или героиня садится на ступеньки первой попавшейся лестницы, и закуривает последнюю сигарету (последнюю, потому что так драматичнее).

Аминь —это не только окончание молитвы, но и словесный способ поставить точку после какого-нибудь неожиданно мудрого изречения, вырвавшегося из уст говорящего, или того, кто услышал, и узрел в сказанном глубокий смысл. «Люди, любите друг друга! Уважайте друг друга! Творите добро! Аминь».

Кончина — уход из жизни великого человека или великой идеи. Само по себе слово «кончина» в жизни употребляется только на уроках литературы, и как правило, для куражу.

Заключительный аккорд —музыкальная фраза, которую музыканты, кстати говоря, просто так не употребляют, чтобы не вывихнуть мозги себе и своим коллегам. А вот ведущие всевозможных программ и мероприятий охотно вносят её в список пафосных фразочек, вместе с «Ну, вот и настало время прощаться!» и «До новых встреч!». Поэтому, если когда-нибудь, не дай Бог, конечно, кому-нибудь из вас придется работать тамадой на свадьбах, можете смело лепить эту фразу в свою речь, поскольку пьяным людям абсолютно все равно каким аккордом по счету будет следующий конкурс.

Крах —это слово любит большие масштабы, т.е. нельзя за 10 минут построить сомнительного вида сооружение из спичек, а потом рыдать кому-нибудь в рукав, вспоминая о крахе вашего сооружения, или говорить о крахе своей карьеры промоутера, даже если раздача листовок уже за первые 3 дня успела стать делом всей жизни. Да и вообще, о крахе можно говорить только спустя десятилетия, а то и столетия, потому что иной крах и крахом-то не назовешь… там, где что-то огромное рухнуло, часто прорастает нечто новое, и как правило, намного лучше старого.

Аберрация света — конечность скорости распространения света (да, скорость света конечна, хоть и страшно это признавать). А конечность скорости распространения слухов, соответственно можно назвать аберрацией слухов, конечность скорости распространения шпаргалок  в вашей группе — аберрацией шпор, конечность скорости собственной мысли — аберрацией мысли, ну, или тупиком сознания.

Апофеоз — этот термин использовался в театральных постановках для финальных, торжественных сцен произведений, из-за чего в устной речи он приобрел значение кульминации, венца событий. Прямое значение слова «апофеоз» —обожествление, причисление к богам героя, императора или человека, сумевшего вычудить что-нибудь невероятное. Апофеоз — это, иными словами, хэппи-энд, причем настолько хэппи, насколько это вообще возможно. Помните, как в мифах герои по истечении жизни становились созвездиями? Вот это апофеоз… неземное слово. Честно говоря, даже не знаю к чему его можно применять, разве что огромных масштабов фейлы называть апофеозами, так, сарказма ради.

Шах и мат — это финал, к которому приходят в два этапа. Раньше ведь как было: «Сначала суп поешь, потом чай попьешь, а потом пойдешь гулять!», — и вот, после чая, можно было сказать «шах и мат», и исчезнуть в дверном проеме. А теперь: «Сначала защити диплом бакалавра, потом диплом специалиста\магистра, потом найди работу, потом попробуй не вылететь с работы, потом найди новую, на которой платят больше, потом…» — и всё… и не скажешь никому «шах и мат, ребята!», потому что в жизни как-то так получается, что шах есть, а мата постоянно не хватает.

Для журнала "Univer": http://univertut.com

Из тишины…

Полгода тишины, ни тени мысли,

Ни отзвука сердечных аритмий.

На улицах туман, дожди нависли

Над городом с продрогшими людьми.

Всё черно-бело, немо, как на фото,

И кажется, что я смотрю в окно

В тягучем ожидании чего-то,

Окутанного тайны полотном.

Быть может, я сказала всё, до точки,

До самого последнего рубца,

И выжгла всё из этой оболочки,

И вот он, дзен… Я просто жду конца.

Мне не о чем с тобой, да и с другими,

Моя любовь – безмолвия печать,

Не прозвучит ни слова, только имя,

Мой друг, мой бог, мой крик, моя печаль…

Космический глоссарий

Афелий — это, своего рода, космический угол, в который попадают планеты Солнечной системы, которые отличились девиантным поведением.  Что значит девиантное поведение, когда дело касается планет? Ну, вот взять, к примеру, это их постоянное вращение - раздражает ведь не на шутку, или незначительные отклонения оси (можно подумать, никто не заметит), а все эти приколы с затмениями и несанкционированными парадами… Вобщем, нет такой планеты, которая время от времени не отходит от Солнца в наиболее удаленную точку своей орбиты, то есть в афелий. Обычно, после недолгих раздумий, планеты опять приближаются к Солнцу и стараются не привлекать к себе внимания, но это до первой магнитной бури.

Парадокс Ольберса  (назван в честь немецкого астронома Г. В. Ольберса, 1826)— это настоящая головная боль для каждого уважающего себя астронома, и для любого другого ученого. А состоит этот парадокс в том, что если Вселенная бесконечна и вечна, то в любом направлении на луче зрения земного наблюдателя должна оказаться поверхность звезды. Проще говоря, куда ни глянь, или куда ни плюнь, там звезда, которая светит тебе в глаза, как младший брат, дорвавшийся до лазерной указки. Получается, что если звезд  на самом деле так много, то ночь должна быть в триллион раз светлее дня. И, в таком случае, мы за звездами и неба не увидели бы, а только сплошное слепящее свечение, от которого не спасли бы ни темные очки, ни сварочная маска. Разрешение этого парадокса нашлось благодаря теории Большого взрыва: 1) С начала Большого взрыва свет не успел пронизать всю Вселенную (так что сидим и ждем, пока пронзит),  кроме того, Вселенная расширяется, что приводит к сдвигу наиболее яркой видимой части спектров звезд в инфракрасную его часть, которая невидима для глаза; 2) Вполне возможно, что Вселенная замкнута и вовсе не бесконечна, и число звезд в каждом направлении ограничено (но это пессимистическая версия); 3) Свет поглощается облаками межзвёздной пыли, чёрными дырами и иже с ними, что вполне реально, но тоже под вопросом.  

Местная группа галактик — совокупность ближайших галактик вместе с нашей Галактикой. Так что, если у нас на кукурузном поле припаркуется летающая тарелочка, из которой выйдут глазастые ребята с оливковым загаром, мы, в принципе, не сможем убедить их в том, что они не местные, если в их паспортах будет значиться, что они прописаны в одной из ближайших к нашей галактик. 

Пепельный свет Луны — звучит, как поэтический сборник какого-нибудь уставшего от жизни декадента, но на самом деле это просто слабое свечение темной части Луны, вызванное светом Земли. Да-да, Земля светится! Но, слава Богу, не изнутри, иначе она смахивала бы на фосфорящегося в ночном океане кальмара, а только тем светом, который отражает от Солнца, как, впрочем, и остальные планеты.

Астроблема — это проблема, с которой рано или поздно сталкиваются все космические тела, поскольку избежать столкновений с астероидами, метеороидами и ядрами комет они не в силах. Астроблемами называют раны космических масштабов – кольцевые кратеры, которые остаются на всю жизнь. Но, нужно сказать, нам очень повезло с планетой: большинство метеоритов, которых угораздило полететь в направлении Земли, сгорают, проходя через атмосферу, приземляясь уже в виде пыли. Конечно, досадно, что эту пыль приходится вытирать со стола по субботам, но это, согласитесь, лучше, чем выковыривать из-под упавшего с неба камня обломки своего дома.

Протозвезда — это, можно сказать, эмбрион звезды, этакое облако межзвездной среды у которого неограниченное количество времени, для того чтобы обдумать кем оно собирается стать: коричневым карликом, или голубым гигантом.

Облако Оорта — своеобразная свалка в нашей Солнечной системе, состоящая из хлама, который не пригодился при формировании звезд и планет: несметное количество ледяных глыб, замерших газов, в которые вморожены пылинки и более крупные твердые фрагменты. Иногда, весь космический мусор начинает «вываливаться из кладовки»: в силу гравитационных взаимодействий или столкновений, некоторые из тел, составляющих облако, уменьшают свою скорость, что приводит к началу их падения в центральную область Солнечной системы, где они становятся кометами. А нам остается только наблюдать за их феерическим полетом в телескопы.

Квазары — очень далекие внегалактические объекты, которых побаиваются все сторонники тихой семейной галактической жизни. Квазары — пожиратели звезд, беспощадные убийцы планет, которые не знают мук совести. Они излучают мощные потоки электромагнитного излучения, не смотря на то, что обладают очень малыми угловыми размерами. Мощности излучения квазаров сравнимы с потоками излучения от галактик. Ходят слухи, что они содержат в себе сверхмассивные черные дыры, которые сформировались миллионами поглощенных ими звезд. К счастью, квазары — довольно редкое явление, в изученной части Вселенной их насчитывается не больше сотни.

Слабость...

Каждый раз, когда где-то внутри закипает злость

На себя, на свою неисправную мягкотелость,

И на то, что прощаешь то, что прощать пришлось,

А не стоило, да и вобщем-то не хотелось,

Проходи через это, как пуля, что рвет насквозь,

Как бы сильно не крыло от боли, и как не вылось,

Но должна же внутри тебя быть стальная ось,

Та, которую не сломить, что бы ни случилось.

И не важно, из-за чего тебе не спалось,

От чего в тебе боль, словно птица о стекла билась,

Слабость – роскошь, и столько силы в неё влилось,

Сколько сильным под час и не виделось, и не снилось.

Дело доктора Холмса

     Основано на реальных событиях

биографий серийного убийцы

Генри Говарда Холмса

и детектива Фрэнка Гайера.

 Июль в этом году выдался по-настоящему жарким, до такой степени, что я не мог ни есть, ни спать, поэтому в обеденный перерыв, и вечерами после работы оставался в офисе и ломал голову над очередным делом, за которое взялся. Детективное агентство Пинкертона сплошь состояло из трудоголиков, которые даже во время ланча могли преспокойно обсуждать трупы, найденные на прошлой неделе. 

Дверь моего кабинета была приоткрыта, но вместо сквозняка в неё просочился мой коллега Джо:

— Фрэнк, я купил тебе билет на поезд до Торонто, как ты и просил, собирай чемоданы, — выпалил он с порога.

— Чемоданы собраны… Подойди-ка сюда, взгляни, что мне прислали из Филадельфии.

 Письмо 15-летней Элис Питзел к матери, которое так и не дошло до адресата, произвело на Джо такое впечатление, что волосы на его голове начали подниматься еще до того, как он дочитал его до конца. В письме Элис умоляла мать забрать их домой, и сказала, что её братишка Говард пропал куда-то, а дядя Генри на все их с сестрой вопросы о брате отвечает молчанием, или угрожает отправить их в приют.

— Дела очень плохи, Фрэнк. Похоже, этот Холмс выбил для себя опеку над детьми Питзела не для того, чтобы избавить их мать от нужды обеспечивать пятерых сирот. Доказательств маловато, но ведь это он убил Бенджамина Питзела, и сфабриковал самоубийство! В крови покойного нашли хлороформ, а после экспертизы его тело забирал Холмс. Говорят, он был спокоен, как удав, словно он не тело друга забирает, а суповой набор из мясной лавки…

— Спасибо, дружище! Ты умеешь приободрить. Думаешь, я не знаю, что этот Генри — мутный тип?! Он сказал Кэрри Питзел, что её дети в Лондоне, под опекой его гражданской жены – Минни Уильямс, а когда нашлись письма девочек, оказалось, что Генри собирается везти их в Торонто. А это далеко не Лондон, чёрт возьми! Более того, когда я попытался отыскать эту Минни по тому адресу, который он оставил Кэрри, не нашлось ни следов Минни, ни ее сестры Натали, да и адрес, и название улицы в Лондоне он выдумал. И ещё, пока я копал под Холмса, выяснилось, что в прошлом году, во время выставки, он сдавал жилье в своём особняке туристам из Европы, а теперь их родственники в Чикаго телеграммы посылают пачками, потому что их близкие не спешат возвращаться… Они, верно, думают, что у нас здесь очень сладкая жизнь, поэтому уезжать никто не захотел. Но только вот поиски ни к чему не привели, словно они сквозь землю провалились. Ты можешь себе представить, Джо, что 50 человек могут просто взять и провалиться сквозь землю?!

— С трудом…— почесал затылок Джо, — ладно, хватит трепаться, твой поезд отбывает через два часа. Позвони мне из отеля, когда приедешь.

  В Торонто меня застал ливень. Зонт не спасал, и плащ промок насквозь… Я снял одноместный номер в придорожной гостинице, забросил чемодан под кровать и, перекусив на ходу захваченным из дому сэндвичем, отправился искать следы Холмса. У меня не было никакой информации о том, где именно он жил, поэтому приходилось полагаться только на собственную интуицию и память сдающих жилье жителей города, которым я показывал фотокарточку с изображением подозреваемого.

  На третий день мои поиски привели меня в дом миссис Браун, которая не только узнала Генри Холмса, но и могла рассказать о нем что-нибудь полезное, если бы её не лихорадило при одном только упоминании об этом человеке. Мне пришлось два часа уговаривать ее показать мне дом, где жил Холмс с детьми семьи Питзелов. Но, едва переступив порог, я понял от чего хозяйка дома была в таком ужасе, что не осмелилась обратиться в полицию.

  Дом я осматривал в одиночку, поскольку миссис Браун наотрез отказалась заходить даже в прихожую. Лицо её было неестественно бледным, левый глаз подергивался, и, судя по всему, ей было тяжело даже просто стоять на месте, поэтому она присела на скамейку, стоявшую во дворе дома, и осталась ждать меня там.

  Первое, на что я обратил внимание, когда вошел в дом, был запах. Пахло здесь так, что захотелось сразу же пооткрывать все окна: это был спертый воздух заброшенной скотобойни, смешанный с дымом, как после пожара, но следов пожара не было, значит, здесь что-то жгли, или, быть может, кого-то... Меня на секунду передернуло: я вспомнил, как однажды зашел в свой сгоревший дотла дом, как искал жену и дочь, а потом выносил их, завернутых в соседские простыни, на улицу… как пытался покончить с собой на следующий день. У меня потемнело в глазах. Я оперся рукой об кухонную раковину, включил воду и минут пять смотрел, как она стекает вниз, пока не пришел в себя.

  Когда я зашел в гостиную, я сразу понял, что покинули ее недавно, быть может, не прошло ещё и суток, и собирались в спешке, поскольку грязные следы от ботинок на ковре ещё не успели покрыться пылью, шторы были задернуты небрежно и не до конца, постель не застлана, а полотенца, которые были еще влажными, и вовсе валялись на полу. На журнальном столике стояла тарелка с наполовину ощипанной виноградной гроздью, рядом стояла чашка с недопитым кофе, и повсюду были крошки. Подойдя к камину, я увидел обгоревшие тряпки, — это было похоже на фрагменты одежды: кусочки ткани, пуговицы, кружева, ленточки. Я заглянул в камин, и похолодел от ужаса: на углях лежала маленькая детская рука, рядом с ней — сгоревшие волосы, а у самой решетки камина лежали внутренности в запекшейся от огня крови. Девочек — Элис и Нелли, я нашел в соседней комнате. Их брата Говарда он, стало быть, тоже убил, но еще в Индианаполисе, по пути сюда… Теперь у меня не было сомнений насчет причастности Холмса к смерти Бенджамина Питзела. Оставалось только найти самого Холмса, пока он еще кого-нибудь не отправил на тот свет, потому что это, похоже, уже вошло у него в привычку.

  Я уже собирался покинуть дом, как вдруг мне на глаза попалась скомканная бумажка, валявшаяся возле комода у кровати. Это было последнее письмо Элис к матери, и в нём было сказано, что следующий город, который они собираются посетить — Бостон… Я вышел на улицу и закурил… Миссис Браун по-прежнему сидела во дворе, уставясь взглядом в обвитый виноградом забор. Через час я был уже на вокзале, с письмом Элис в одном кармане, и билетом на поезд — в другом. Нужно было срочно позвонить Джо, и сказать, что мне нужна подмога, чтобы взять Холмса живым, хотя я без зазрений совести привез бы его в Чикаго мертвым. Оббежав весь вокзал, я наконец-то нашел телефонную будку. Девушка с уставшим голосом на другом конце провода соединила меня с Пинкертонским агентством:

— Алло, Джо? Это Фрэнк. Я на вокзале, собираюсь ехать в Бостон. Передай нашим, пусть найдут людей, которые помогут задержать Холмса!

— Холмс в Бостоне?

— Да. Я был в доме, который он арендовал. Нашел детей Кэрри Питзел мертвыми, и теперь у нас есть все доказательства, чтобы…

— Не вздумай ловить его в одиночку! — перебил меня Джо, — Этот ублюдок перед отъездом в Техас сжег свой отель. Мы тут на днях разгребали руины, нашли около тридцати скелетов! Он себе, оказывается, «дом смерти» построил на ворованные деньги, и за всех, кого он здесь похоронил, Холмс умудрился еще и деньги получить со страховых компаний, — подделывал документы, и доказывал, что труп — это человек, который ранее застраховал свою жизнь. А потом он еще и скелеты продавал медицинским вузам. Прелесть, правда?! Так что, когда приедешь в Бостон, не спеши ничего предпринимать. Я сейчас свяжусь с теми, кто тебе поможет его выследить. Возможно, они и без тебя справятся.

— Спасибо, Джо! Мой поезд уже подошел. Увидимся…

     Через два месяца, 12-го сентября 1895-го года в Филадельфии состоялось судебное слушание по делу об убийстве Бенджамина Питзела и троих его детей. Но суд не спешил выносить приговор…   Холмса допрашивали еще несколько месяцев, пока он не сознался в том, что убил 27 человек в Чикаго, Индианаполисе и Торонто и совершил еще 6 попыток убийства. Герман Маджетт (настоящее имя Холмса) сильно преуменьшал количество жертв, давал запутанные и лживые показания, и в конце концов сказал, что им управлял Сатана (в чем и так никто не сомневался).

  Согласно свидетельским показаниям, собранным  детективным агентством Пинкертона, и в частности Фрэнком Гайером, Маджетт, приехавший в Чикаго из Нью-Гемпшира в 1886 году под именем Генри Говард Холмс, присвоил себе в крупную фармацевтическую компанию, убив хозяйку фирмы и сумев убедить всех в том, что она уехала к родственникам в Калифорнию. На деньги, вырученные от этого бизнеса, Холмс построил себе трехэтажный особняк (который соседи окрестили «Замком»). На первом этаже особняка была аптека и различные магазины, на остальных этажах был его офис и лабиринт из нескольких десятков комнат без окон, коридоры, ведущие к кирпичным стенам и лестницы в никуда. Комнаты «Замка» были оборудованы под газовые камеры и пыточные, и соединялись с подвалом системой желобов, по которым Холмс отправлял трупы в подвальную лабораторию для хирургических опытов. Некоторых жертв он сжигал или помещал в яму с известью до полного разложения. В арсенале убийцы были две гигантские печи, резервуары с кислотой и бутылки с различными ядами. Используя свои университетские связи, Холмсу без особого труда удавалось сбывать скелеты и органы. Его жертвами были в основном женщины, работавшие на него, или туристы, которым он сдавал комнаты. Общее количество жертв достигало 350-ти человек…

  7-го мая 1896-го доктор Холмс был приговорён к смертной казни через повешение в тюрьме округа Филадельфии. Перед смертью он завещал похоронить его тело в бетоне, чтобы никто не смог его расчленить, как он это делал со своими жертвами. Просьба была выполнена…

Для журнала "Univer"

Сайт журнала: http://univertut.com/