Этот город...

Этот город пропитан бензином и алкоголем,

Поцелуями на вокзалах и перекрестках.

Он пульсирует роком в наушниках у подростков,

И ложится на карту кирпично-бетонным слоем.

Этот город истоптан, истерт. Он, как рваный рубль.

Каждый метр на каждой из улиц здесь с кем-то связан.

Этот город ведет себя так, словно он обязан

Подсказать мне о чём будет сыгран последний дубль

В его уличной незатейливой постановке,

Где героем не назовешь ни себя, ни прочих.

Окуная, как в соус, в свои ледяные ночи,

Он бредет со мной сквозь избитые остановки.

Здесь мне каждый прохожий толкает по монологу,

И на каждой ноге висит по чугунной гире.

Накупить бы в аптеке стерильных бинтов пошире,

Чтобы чем-то прикрыть глаза, подходя к итогу.

Этот город из тех, что ломают язык названием.

Вспоминаемый лишь в припадочной ностальгии.

Инкубатор для стойких, гнездо психотерапии.

Я люблю его... Но сильнее – на расстоянии.

Кнут...

Ты говоришь, что людям нужен кнут,

И пряник, или шоколадный смузи,

Но все они в конце концов падут

Заложниками собственных иллюзий.

И спорить до ругательств ни о чем –

Бессмысленная трата слов и сердца.

Как и будить забывшегося сном,

Ну, или вешать крест на иноверца.

Но если ты при мне всё это вслух,

Я, видимо, подопытной не буду.

Но только потому, что я – твой друг,

Ну что ж, корми и бей их всех и всюду...

Бездомность...

На перроне вокзала города N

Мой бумажный стакан проявил бездонность.

У одной из обшарпанных серых стен

Я пью кофе с дождём и моя бездомность

Обретает черты, умещаясь в сумку,

Вторя звуку колёс, зажигалкой щёлкнув,

Льётся ржавой водой, высекая лунку

У вокзального входа, где ждёт, умолкнув,

Своей звёздной секунды противный голос

Неизвестной гражданки, приговорённой

Объявлять в микрофон, что пришёл мой поезд

Шумно-пыльно-расшатанно-в-дрызг-зелёный,

Или синий... что, в общем, не столь уж важно.

Лампы гаснут к полуночи, оставляя

Сквозняки до утра завывать протяжно

О сквознячьем своём бытии стеная.

Но дорога домой, как и все дороги,

Стала способом времяпрепровожденья,

Дом — не место, в которое рвутся ноги,

И, увы, не исход моего движенья.

И бездомность — не улица с подзаборьем,

Не остутствие крыши, тепла, ночлега,

А талант быть всегда и везде изгоем,

Одиночкой, нырнувшей за борт ковчега.

Стало тошно сжимать ледяные руки

Избалованных жаром чужих каминов,

Подыхающих от беспричинной скуки,

И бездомность ведёт, словно ветер в спину

Не искать по планете своих, бессонных,

От которых и смысл, как свет, исходит,

А скитаться и петь в лабиринтах тёмных

Настоящего, зная, что всё проходит...

Без тебя...

Извини, в этот раз не получится в двух словах,

И, пока ты дымишь на очередном вокзале

В предрассветном снегу, всё, что мы недорассказали,

Как осколки снарядов лежит в наших головах.

Так ведь проще – бежать со всех ног, когда гаснет свет,

И слова переходят в пульс, растворяя кожу.

Наши шрамы зеркально расставлены, отчего же

Прятать их каждый раз, как в раздолбанный шкаф скелет.

Поезда обостряют желанье упасть на дно

И корнями врасти в асфальт на одной из станций.

И, когда-нибудь, ты решишься сойти, остаться,

И отчаянно хочется, всё-таки, чтоб со мной.

Говорят, это глупость – запойно чего-то ждать,

Настоящее – глина, всецело у нас в ладонях…

Ты киваешь мне, словно Цезарь на том балконе,

Под которым толпа, по идее, должна внимать.

То, к чему невозможно привыкнуть – терять людей,

И особенно, если ставят один диагноз

На двоих, перечеркивая одним махом разность

Между вашими сверхвагонами сверхидей.

Мне приятно до странности думать, что все мы – прах,

Или кучка случайно упавших с небес  туристов.

Если кто-нибудь будет отстреливать идеалистов,

Мы с тобой, мой хороший, в их первых стоим рядах.

И, пока ты еще не допил «ритуальный» чай

Со звенящей в стакане ложкой под левым глазом,

Я тебя отпущу… Только мы, как лиана с вязом:

Без тебя не расту, лишь стелюсь, чем ни поливай.

Лифт...

Ты нажимаешь на кнопку лифта

И мы поднимаемся вверх

Сквозь этажи, чьи-то стоны и всхлипы,

Крик, причитания, смех.

И кинолентой мелькают в проеме

Кадры чужих картин,

Лиц, не живущих ни в этом доме,

Ни даже в соседнем с ним.

Ты улыбаешься, лифт на тросах,

Верно, — твоя душа.

Столько ответов, и нет вопросов,

Дай только сделать шаг,

Выйти на крышу, в ночную темень…

Всё это сонный бред.

Прошлое — в этой бетонной системе.

А здесь только мы и свет

Тысячи звезд, отраженных в зеркальных

Льдах на сто миль вокруг.

Мы просыпаемся в разных спальнях,

Не разнимая рук…

Взгляд...

Я не помню когда мои ноги касались земли…

Тяжкий крест — так мечтать, чтобы дном твоим было небо,

А реальность текла, словно плавленый сюр Дали,

К океанам, которых едва ли касался невод.

Не сходи с моего корабля, я сломала трап…

Мы не будем крутить штурвал, и забросим вёсла.

Ты ведь тоже не думал, что став бесконечно взрослым,

Ты завоешь как волк, заглушая китовый храп…

Призрак счастья, как оказалось — всего лишь взгляд…

Не плоды от трудов, не бессонные эти ночи,

А способность смотреть ни вперед, ни, с тоской, назад,

А друг другу в глаза, после всех этих многоточий…

997 км.

Не докричаться сквозь шум и трафик,

Сырость такая — что пьёшь, что дышишь,

Скажешь два слова, и сам не слышишь,

Словно шуршит под ногами гравий.

Что до вещей и бумажных строчек,

Мы промахнулись на четверть века.

Всё, что останется от человека

В будущем — можно вместить в платочек.

Мир, перегруженный проводами,

Географических плод трагедий.

Да, мы не знаем своих соседей,

Как и границ между городами.

Но, через тысячу километров

Через дома, автострады, горы,

Реки, леса, и бетон заборов,

И через сотни пустых проспектов,

Через сомнения, сны и слухи,

Градусы, и сигаретный пепел,

Ты остаешься всё так же светел,

Я не скажу… Но напишут руки.

Я обнимаю тебя, мой милый,

Вместе с рассветом у монитора,

Пьяного, сонного, с тусклым взором,

С невероятной, до боли, силой…

Из тишины…

Полгода тишины, ни тени мысли,

Ни отзвука сердечных аритмий.

На улицах туман, дожди нависли

Над городом с продрогшими людьми.

Всё черно-бело, немо, как на фото,

И кажется, что я смотрю в окно

В тягучем ожидании чего-то,

Окутанного тайны полотном.

Быть может, я сказала всё, до точки,

До самого последнего рубца,

И выжгла всё из этой оболочки,

И вот он, дзен… Я просто жду конца.

Мне не о чем с тобой, да и с другими,

Моя любовь – безмолвия печать,

Не прозвучит ни слова, только имя,

Мой друг, мой бог, мой крик, моя печаль…

Слабость...

Каждый раз, когда где-то внутри закипает злость

На себя, на свою неисправную мягкотелость,

И на то, что прощаешь то, что прощать пришлось,

А не стоило, да и вобщем-то не хотелось,

Проходи через это, как пуля, что рвет насквозь,

Как бы сильно не крыло от боли, и как не вылось,

Но должна же внутри тебя быть стальная ось,

Та, которую не сломить, что бы ни случилось.

И не важно, из-за чего тебе не спалось,

От чего в тебе боль, словно птица о стекла билась,

Слабость – роскошь, и столько силы в неё влилось,

Сколько сильным под час и не виделось, и не снилось.

Всё заканчивается...

Всё заканчивается фарсом,

Горьким смехом, простым «Привет»,

Разговором про поле с рапсом

Или чей-то автопортрет.

Странно… взвешивать «за» и «против»,

Столько боли перетерпеть,

Чтобы камнем сидеть напротив

И спокойно в глаза смотреть.

Мы, как два ошалевших тигра,

Что из цирка бегут в леса.

Только там, где нет места играм,

Искажаются голоса.

Оттого, что в них, настоящих,

Прорезается глубина.

Посмотри-ка на нас, щемящих

Память… две головы без дна.

Здесь...

Скажи, чем сегодня ты хочешь запить одиночество,

Какой анестетик сотрет в порошок молчание?

Безропотным донором кровь выливая в творчество,

Бежишь от лавины апатии и отчаянья.

Закрылась, нажала на «стоп», и никто не вломится,

Не спросит о вечном, не станет играть на косточках,

Но это иллюзия, призрак, к тому и клонится,

Что он уже здесь, но не в двери вошел, а в форточку…

Быть может он с кем-то прочнее канатов связанным,

Кровавыми клятвами или ночами летними,

А может быть ветром восточным на запад загнанным,

Последними вздохами, копьями солнц последними.

Не важно откуда, и впрочем, уже, надолго ли,

Он здесь, и теперь во стократ тяжелее дышится.

И, кажется, сверху крылом по плечу похлопали,

И это не снится, не видится и не слышится…

Другу...

Лето бьется в ознобе из холода в жар, и бредит,

Говорящими светофорами, визгом шин,

Он хотел бы приехать, но все равно не приедет,

В предпоследний момент осознав, что привык один

Просыпаться одетым в прихожей, и каждый вечер

Среди шумных компаний рассматривать потолок,

Он хотел бы делить с ней всё, но делиться нечем,

Переполненность пустотой отдает в висок.

В два выходит из паба и мнёт сигарету в пальцах,

Исчезает из вида, свернув на пустой проспект.

Не привязываться ни за что, и ни с чем остаться,

Чтобы с корнем не рвать из души, проклиная всех.

Не удерживать жадно секунды в стеклянных колбах,

Уходить не с рассветом, а с мыслью: «Не то, не та…»,

И не ждать, пока кто-нибудь мудрый ударит по лбу,

Или всё поглотит онемевшая пустота…

О деревьях...

Ты деревом был? Ну, вспомни...

Вот, я не смогла бы, точно.

Мне хочется всех их с корнем

Достать из земли досрочно...

Падаю...

-->

Падаю в пропасть, как видишь, без лишней помощи.

Не прочитав договор, принимаю правила.

Вот мой билет на корабль посекундно тонущий,

Вот моя кляча, я все на нее поставила…

Старая пьеса, все роли давно расписаны,

Грустный финал и изъеденный молью занавес.

Если кривляться, то лучше, конечно, искренне,

Спрыгнуть с бордюра бывает больней, чем упасть с небес.

Падаю в пропасть и в лаву — к тебе в объятия,

Утренний холод накроет дождливой скатертью,

Выдохом, безусловностью, как проклятием,

Теплой тоской, перешедшей на шепот памятью…

Весеннее...

 Проснёшься не раньше двенадцати, вся в словах,

Будильник послушно пищал ещё где-то в десять.

Весна тебя, словно грязную глину, месит,

И руку на пульсе держит, пока жива…

А город акулой заглатывает дома,

Дробит кирпичи обесцвеченными зубами,

И ветер, в карманы пробравшись, звенит ключами,

И путает волосы, тихо сводя с ума.

У каждого светофора ковчега ждут

По парам разбившись, застыв, как на старом фото,

А ты напеваешь в миноре тихонько что-то,

Как будто  на горло грустью наложен жгут.

Тебя обнимает уставший апрельский снег,

Он так же, как ты, раздражительно неуместен,

И хочется с подоконника ноги свесить,

И ждать птичьих стай, круглосуточно глядя вверх…

Так странно...

 

Так странно…

Когда через пальцы ток льется

Водой из крана,

Когда без тебя светила

Чернее сажи,

И, чтобы ходить, перила

Нужны и стражи.

Когда ни взглянуть, ни встать,

И слова глотаю,

И бью кулаком кровать,

Ведь не сплю — вздыхаю.

Когда в каждом жесте страх,

А в глазах — нелепость.

Когда расстоянье в шаг,

Но ты словно крепость.

Когда после каждой ноты

Мороз по коже,

Так странно, не зная кто ты,

Любить до дрожи…